August 3rd, 2007

В какую любовь я верю



Большинство браков распадаются тогда, когда кто-то (или оба) супруга решают, что вернуть радость и мир невозможно, когда люди теряют веру в себя, веру друг во друга. И сейчас распадается много браков. Но именно потому, что люди, становясь супругами, произнося обетования и "ставя закорючки", не ценят своих слов и закорючек. Они думают, что презирают формализм, а на самом деле - не верят в самих себя, и только себя жалеют, ради себя только готовы жить.

Вера дает образ того, как могло бы быть и как бывает, когда люди встают выше этой самовлюбленности и слабоволия. Как они могут оказаться важны друг другу и друг другом исполнены. Те же Петр и Феврония в древности или Наталья Шаховская и о.Михаил Шик в 10-30-е годы ХХ века: вот так надо бы  жить, -- тем более зная, что люди могут так жить друг для друга. Нам дана радость и надежда, что "Алые паруса" - не просто сказка, а возможность, в которую надо поверить, и - по вере своей - заслужить, добиться счастья.

Мы таким же образом обретаем счастье отцовства и материнства, и большинство из нас еще не дошло, к счастью, до мысли, что ежели ребенка воспитывать трудно, если здесь сто потов может сойти, то значит нужно срочно отменять институт родительства. Пока еще (вера не настолько пошатнулась, а пошатнется - и здесь устроим тот же содом, что и в вопросах супружества) мы верим в то, что это трудное - но счастье, и что его добиваться - нормальное и достойное дело. И когда детей нам в паспорт записывают и свидетельства о рождении выдают - не кричим "караул! закорючка! тьфу на неё!". Пока еще старомодными почему-то остаемся в массе.

Хотя и от детей всё чаще отказываются, не только от больных - от здоровых тоже, прямо в роддомах оставляют их. Это тоже факт, хотя и слава Богу, значительно более редкий, нежели разводы. И что из него следует? Что те, кто не отказываются от детей своих, от своего супружества, не сдают престарелых родителей в дом престарелых - ревнители отсталости и мракобесия? Или что, напротив, происходит нечто очень и очень нехорошее?..

Я вижу всё больше отказов. Отказов быть верным, быть надежным человеком. Отказов давать любые – и неформальные, и формальные – обеты друг перед другом.

Я вижу, что все больше людей считают, что в семье их супруги нужны им только для того и только тогда, когда хочется удовольствий и комфорта.

А если любовь, как у Высоцкого:

...И вдоволь будет странствий и скитаний,
Страна Любви - великая страна!
И с рыцарей своих для испытаний
Все строже станет спрашивать она.
Потребует разлук и расстояний,
Лишит покоя, отдыха и сна...

Но вспять безумцев не поворотить,
Они уже согласны заплатить.
Любой ценой - и жизнью бы рискнули,
Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить
Волшебную невидимую нить,
Которую меж ними протянули...

- то это уже для романтических идиотов?

В таком случае считайте меня таковым. Только в такую любовь я верю.

(no subject)

Из маминых рассказов Ольги Юревич

ПУСТЬ РАСЦВЕТАЮТ ВСЕ "ЦВЕТОЧКИ" Сказау – и сказау


Чудесный человек есть в нашей церкви. Тридцатитрехлетний Андрей. Всех нас ласково называет сестричками, никогда не откажет в помощи, ходит на все службы. Часто приходит ко мне, предлагает свою помощь. Я, конечно, не отказываюсь. Батюшка целыми днями и ночами в делах и заботах, единственный мужчина в доме – четырехлетний Родион…
Вот и сегодня, в понедельник, Андрей установил в сервант вместо разбитого детьми стекла лист ДВП и сидит на кухне, ест домашний борщ. …Рассказывает, как вчера ходил после службы на кладбище гулять и увидел свою могилу.
– Свою? – переспрашиваю я.
– Ну, нет. Имя, отчество – мои, а фамилия не моя. Год рождения опять мой. И так грустно стало: вместо креста на пирамидке звезда. Я написал на листочке «Мама, поставь мне крест» и сунул за табличку.
Слушать это было жутковато. А на следующий день в церковь приехали люди с работы Андрея и рассказали, что он погиб. Во время припадка (Андрей страдал чем-то вроде эпилепсии) он упал и стукнулся виском об угол стола.
Хоронили его наш приход и организация, где он работал. Причем, на работе ему приобрели пирамидку со звездой, но после рассказа о том, какую записку он написал накануне, на могилу поставили большой деревянный крест, сделанный в церкви. От родителей пришла телеграмма, что приехать на похороны они не могут. Андрея все очень любили, и на отпевание и поминки собралось много народа.
Шел Великий пост. Служба каждый день, усталость, масса дел. На девятый день помянули Андрея в трапезной и разошлись. У меня еще мелькнула мысль рассчитать сороковой день, но понадеялась на прихожан – столько их было на отпевании.
И вот как-то в воскресенье я собираю детей в церковь, а Родион вдруг говорит:
– Вари коливу (так он называл кутью).
– Зачем?
– Андрей говорит: «Ешьте коливу – меня вспоминайте».
– Какой Андрей? У него кто-то умер? (У нас в приходе несколько Андреев).
– Да нет, наш Андрей. Он сам умер.
Я с недоверием посмотрела на Родю. Но всё же рассказала батюшке. Тот сказал, чтобы сварила кутью и отнесла в церковь.
– Помянуть никогда нелишне.
Я сварила и в церковь пришла с мисочкой поминальной кутьи. Там подошла к одной «церковной бабушке», бабе Шуре, и спросила, когда сороковой день со смерти Андрея. Баба Шура всплеснула руками:
– Да вчера было!
– А кто-нибудь сороковины отмечал?
– Какое там! Три службы подряд, замотались.
– Ну хоть кутью-то сварили?
– Нет…
Я протянула мисочку:
– Вот Андрей просил кутью кушать и его поминать.
Придя домой, я долго тормошила Родиона:
– Как Андрей тебе про кутью сказал?
– Пришёу и сказау! (Родечка не выговаривал «л»).
– Но как?
А он непонимающе смотрел на меня своими зелеными глазами и всё повторял:
– Ну, сказау, и сказау.


Еще читать...